Рефлексия оснований. РУБРИКА
Шиян Игорь Богданович. ВЕДУЩИЙ РУБРИКИ
Вернуться к основной статье

   

            Багдасарова Нина Ароновна, 
            канд.психол.наук, директор 
            Invisible College Kyrgyzstan 

К ВОПРОСУ ОБ ОБЪЕКТИВНОСТИ И О СМЕНЕ АЛЬТЕРНАТИВЫ

Жанр реагирования на текст в электронном журнале радует обещанием полной свободы для высказывания самых странных идей. А кроме того, можно откликаться в формате «Советы постороннего», особенно таким персонажам, как я, которые давно выпали из гнезда, причем из гнезда не только диалектической психологии, но и психологии, вообще. Заранее прошу прощения за повторы, а, может быть и банальности, которые встретятся в моем отклике – старалась относиться именно к полученным статьям, и никак не учитывала (да и не могла этого сделать из-за полной оторванности от живого процесса) того, что существует помимо них. Уверена, что внутри развивающегося сообщества многое уже обсуждалось и без моих «посторонних советов».

Два текста, которые предлагаются для обсуждения «§3. Исследования диалектического мышления в психологии», написанный Николаем Евгеньевичем и «Структурная психология мышления (Вертгеймер, Келер, Дункер) и диалектическая психология» Ольги Александровны Шиян, объединяет важная особенность. Это анализ идеи диалектического мышления в исторической перспективе, поиск пересечений и созвучий в предшествующих работах и теориях. В этой связи хочется добавить еще несколько потенциальных «точек роста», в которых обсуждение подобных пересечений и созвучий может быть интересным.

Первое впечатление после прочтения данных текстов (помимо щемящей ностальгии по причастности к психологическому исследованию) было чувством растерянности. Контекст, в котором обсуждается (в первую очередь, в статье Ольги Александровны) взаимодействие Субъекта и Объекта, а также идея о существовании «объективно» истинного решения у некоторых задач или поиска «сущности в явлении», показался немного анахроничным, хотя в психологическом пространстве от него уйти, практически, невозможно. В то же время, гештальтисты, к которым были обращены вопросы Ольги Александровны (блестяще сформулированные, кстати, и сама идея такого вопрошания представляется очень продуктивной), на мой взгляд, были первыми психологами, которые от этого субъект-объектного контекста попытались избавиться.

В то же время, текст Николая Евгеньевича, где история психологии накладывается на историю индивидуального развития мышления каждого ребенка, позволяет переформулировать проблему соотношения объективного и субъективного в мышлении в несколько ином залоге. В этом тексте показано, что в мышлении объективно, в смысле независимо от нас, существуют некоторые формы и схемы, которые его определяют. В этом отношении, не столь важно отражают ли они «объективные закономерности» внешней реальности (и почему истина должна принадлежать именно им?), сколько имеет значение возникновение этих схем и их трансляция от взрослого к ребенку. Собственно именно это использование схем и определяет мышление как деятельность по решению задач, в общем и целом – «успешного» решения задач (что бы эта успешность не означала).

Понятно, что эти схемы мы можем выделить, анализируя процесс мышления, чем в свое время занимались разные люди, такие как Аристотель или Пиаже, Вертгеймер или Веракса. Как показано в тексте у Николая Евгеньевича – сами эти схемы живут и здравствуют, хотя и зависимо от культурного и исторического контекста, но все же являются универсальными. Для истории и культуры (а значит и для индивидуального развития, которое невозможно за рамками и того и другого) имеет значение факт выделения этих схем как отрефлектированных и абстрагированных способов рассуждения, а затем включения этих схем в педагогические и образовательные практики. В этом отношении сложно оценить качество или «успешность» мышления, которое воспитывалось в средневековом университете, внутри постоянной практики схоластических диспутов и написания полемических текстов и того мышления, которое развивается в рамках европейской традиции образования сегодня. Является ли сегодняшнее мышление более успешным? В плане манипуляции с объектами внешней реальности, возможно, в плане владения и умения манипулировать абстрактными понятиями и способами построения рассуждения – вряд ли.

И в этой точке ключевым становится вопрос, поставленный Николаем Евгеньевичем о «целенаправленности» мышления. То есть, вопрос «Зачем мы мыслим об этом?» Этот вопрос говорит о том, что каждая задача решается уже внутри определенного задачного ряда, и мы можем «не заметить» определенные проблемные ситуации, просто потому что, размещаем свою актуальную задачу в «другом ряду»^[1].

Как мне кажется – это не вопрос усмотрения «скрытых» или «сущностных» взаимосвязей между элементами ситуации, как это аргументировано в тексте Ольги Александровны. Это вопрос свободы перемещения по таким рядам и способности видеть, в терминах гештальт-теории «другой фон». Тогда, естественно, можно увидеть и другую фигуру.

И если продолжить данную метафору и рассматривать в качестве фигуры (того, что определяет решение задачи), например, диалектические мыслительные действия или, буквально, фигуру силлогизма, то фоном будет структура контекста, в котором мы «видим» нашу задачу. И тогда действие «смены альтернативы», которому Ольга Александровна совершенно справедливо отводит особое место в процессе решения задачи, в большей степени связано с «фоном», и со способностью оперировать фоном, а не с умением обращаться с «фигурами» на нем. Стоит ли фон при этом считать принадлежащим «скрытой» реальности? Он также принадлежит поверхности, а не глубине, как и любая фигура на нем, и способность увидеть эту «поверхность» связана не с умением проникать за пределы внешнего, а с умением сдвигать фокус своего внимания.

Таким образом, и в этом я согласна с Ольгой Александровной,  смена альтернативы, как некоторое мыслительное умение имеет ключевое значение. Я бы выделила его в принципе из числа диалектических мыслительных действий и рассматривала как отдельную способность, развитие которой, возможно и определяет «успешность» индивида в решении задач, то есть, грубо говоря, говорит нам о развитии его мышления.

Эту гипотезу можно подтвердить и обратившись к историческому «пересечению» концепции диалектического мышления с другими предшествующими теориями, в частности, с психоанализом (который, как правило, не рассматривается в традиции изучения когнитивных процессов и представляется с точки зрения этой традиции не вполне «научной» теорией). Нашего внимания заслуживают идеи Фрейда (и затем Лакана), что бессознательное способно производить «работу», которая имеет собственную структуру, а в некоторых отношениях оно «устроено как язык». Эта структура, с одной стороны, состоит из операций «сгущения», «перемещения», «проекции» и т.д., которые можно обнаружить в разных феноменах. Фрейд описал их как инвариантные, например, для работы сновидения и остроумия. Несложно заметить, что эти операции воспроизводят и механизмы психологической защиты. С другой стороны, у Лакана, работа бессознательного рассматривается еще и как сериация, постоянно повторяющаяся последовательность этих операций, которая и создает устойчивый эффект воспроизводства невротического симптома в разных обстоятельствах. Работа психоаналитика, собственно и состоит в том, чтобы сделать эти серии «видимыми» и получить к ним доступ.

Нетрудно заметить очевидные аналогии между этими операциями, составляющими «работу бессознательного», и диалектическими мыслительными действиями. Причем расположенные в определенной последовательности они могут включать в себя и фигуры и правила формальной логики, организуя, согласно Лакану наше бессознательное как некоторый текст.

Следовательно, «набор» одних и тех же фигур есть у каждого, и он существует «объективно», то есть обладание данными мыслительными действиями, и даже, наверное, умение с ними обращаться, не делает меня «умнее» (в смысле более успешного решения задач) других. Более развитая способность к мышлению, как справедливо отмечено вслед за гештальтистами в тексте Ольги Александровны, зависит в большей степени от того, насколько легко я могу переструктурировать элементы, данные мне в рамках задачи и увидеть ее в новом качестве.

От чего зависит эта способность и как ее можно развивать? Это уже совсем другой вопрос, который заслуживает отдельного разговора. Пока эта способность развивается скорее «за компанию», во время тренировки других мыслительных умений и навыков. Будет ли она развиваться, если в задачном ряду контекстным условием, условием, задающим в некотором смысле цель деятельности, сделать выделение противоречия? Я не знаю – это возможно, хотя и необязательно.

Но то, что именно эта способность позволяет, как правильно замечено в обоих обсуждаемых текстах, постигать истину – это для меня, несомненно. Потому что истина, хотя и универсальна, но единична, и понять ее – значит понять уникальность и неповторимость каждой отдельной ситуации, то есть увидеть эту ситуацию заново. А это и значит поменять альтернативу. А что там будет происходить дальше, в рамках обновленного видения, на самом деле не так уж и важно. Важно задать для этого направление, в чем, собственно, и состоит акт творчества. Остальное уже дело техники и упорства.

Багдасарова Нина Ароновна