Спор с единомышленниками. РУБРИКА
Шиян Игорь Богданович. ВЕДУЩИЙ РУБРИКИ

  АВТОР СТАТЬИ:

            Шиян Ольга Александровна, канд.пед.наук, доцент 
            кафедры социальная психология развития

ПРОЧИТАТЬ КОММЕНТАРИИ, ОПУБЛИКОВАННЫЕ В ЖУРНАЛЕ
(Лариса Баянова, Александр Пащенко^[1], Игорь Шиян, Николай Веракса)

ПЕРЕЙТИ К ОНЛАЙН-ОБСУЖДЕНИЮ СТАТЬИ

СТРУКТУРНАЯ ПСИХОЛОГИЯ МЫШЛЕНИЯ (ВЕРТГЕЙМЕР, КЕЛЕР, ДУНКЕР)
И ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ

"Многие считают, что люди не любят думать и стремятся
всеми силами избежать этого. Но, несмотря на многие
неблагоприиятные факторы, которые подавляют подлинное
мышление, оно вновь и вновь возрождается и расцветает.
И часто складывается впечатление, что люди -
даже дети - стремятся к нему"
М.Вертгеймер

______________________________

"Характер, поскольку он образуется в жизни и
через жизнь, есть нечто вроде типа решения задач"
К.Дункер

_____________________________

"Точка, точка, запятая, вышла рожица кривая"
Народная песенка о гештальте

Созидание прошлого и  возвращение в будущее

Проект «Спор с единомышленниками» изначально был задуман как соотнесение диалектической психологии с идейно близкими ей концепциями. Зачем нужно такое соотнесение? На первый взгляд, ответ очевиден: оно позволяет решить две задачи - установить родство диалектической психологии с культурными предтечами (т.е. обнаружить понятия, которые мы заимствуем у дружественных теорий) и ее принципиальную новизну в решении ряда вопросов.

Формулировать задачи так было бы вполне разумно, если бы в науке новые понятия механически «нарастали» над старыми, которые при этом оставались бы неизменными. Однако даже в растущем дереве появление новых «годовых» колец принципиально меняет функционирование прежних. Тем более сложные процессы происходят в гуманитарном пространстве: прошлое и будущее не отделены друг от друга стеной, они находятся в постоянном взаимодействии. Прошлое «чревато» будущим, а будущее, реализуя скрытые возможности, преобразует не просто наши представления о том, что было, но и само прошлое. Но тогда продуктивным становится не столько противопоставление «старого» и «нового», сколько те вопросы, которые прошлое и будущее могут задать друг другу.

Поэтому интересно найти ответы на следующие вопросы.

1. Как меняется понимание гештальт-психологии в контексте диалектической психологии?
2. Что нового внесла диалектическая психология по сравнению с гештальт-психологией?
3. Как меняется понимание диалектической психологии в контексте гештальт-психологии?

1) Как меняется понимание гештальт-психологии в контексте диалектической психологии?

Разумеется, прежде всего, необходимо уточнить те понятия, которые были введены единомышленниками и остаются актуальными для нас сегодня. Но уточнить – означает не просто повторить, но осмыслить их диалектическое содержание: ведь их объективность, т.е. истинность как раз и состоит в их способности отражать отношения противоположностей. Конечно, тут может возникнуть вопрос: а стоит ли заниматься такой «диалектической ревизией», или, как спрашивает Е.Е.Крашенинников, зачем «описывать диалектически то, что прекрасно работало и без того».

Однако жизнь показывает, что такая ревизия не безумна: диалектические идеи зачастую живут только в первоисточниках, а при малейшем удалении от них (например, в комментариях, главах учебников или психологической практике) утрачивают свою выразительность. Оказывается, что если эту диалектическую составляющую продуктивной идеи специально не отслеживать, то очень часто происходит выхолащивание подлинного смысла самой идеи и редукция ее к гораздо более примитивной схеме. Поистине, без диалектического понимания частенько «Выготский выпадает в осадок в виде Скиннера».

В этом смысле именно диалектическая психология позволяет понять суть теорий-предшественников. Конечно, настоящее было бы невозможно без прошлого, но прошлое проявляется и получает оправдание только благодаря рождению настоящего.

2. Что нового внесла диалектическая психология по сравнению с гештальт-психологией?

Это вполне понятный вопрос о том, какие новые различения появляются в диалектической психологии, что позволяет ей претендовать на новое слово в науке.

3. Как меняется понимание диалектической психологии в контексте гештальт-психологии?

Это вопрос может показаться странным – ведь новая теория и создается именно для восполнения пробелов старых. Однако развитие исследования идет нелинейно. Если бы задача формулировалась только как ретроспективная - протянуть ниточки от понятий-предтеч к понятиям более современным - это ничего не дало бы для собственного движения концепции, которая при этом предстала бы чем-то вроде «венца творения» у одного из героев Стругацких (как известно, он называл так рюмку коньяка с ломтиком лимона).

Интерес появится в том случае, если работа по реконструкции понятия станет продуктивной, т.е. позволит задать пристрастные вопросы от имени предшественников-единомышленников - диалектической психологии и, тем самым, продвинуть ее, например, предъявив новые требования к «диалектическим» экспериментам.

Если соотнести понятия диалектической психологии и гештальт-психологии, пересечения обнаружатся в следующих точках:

1. Мышление
2. Задача
3. Структура

Важно понять, достаточно ли нам того содержания, которое когда-то вложили в них гештальт-психологи, или это содержание требует ревизии, уточнения с точки зрения диалектической методологии. Другими словами, говоря о «мышлении», «задаче» или «структуре» имеем ли мы в виду то же, что и В.Келер, М.Вертгеймером и К.Дункер?

Гештальт-психология: мышление как поиск подлинной структуры ситуации

Структуры восприятия

Первоначально у гештальт-психологов появилось понятие «структуры восприятия» как целого, определяющего восприятие отдельных элементов (если точнее – именно с введения этого понятия и начинается гештальт-психология как психология целостности). Это понятие фиксировало потрясающее открытие: психический образ складывается не из механического отражения элементов, а определяется чем-то, суммой элементов не исчерпывающимся – отношением, связью. Наиболее яркой иллюстрацией существования такого отношения после первых работ Келлера и Вертгеймера стали феномены зрительных иллюзий, теперь знакомые всем по учебникам. В этих первых гештальт-работах получалось, что структура имеет принудительный характер: она присуща реальности и сама организует восприятие, не завися от активности субъекта. Можно сказать, что так качнулся «маятник науки»: понятие структуры восприятия выступило явным противовесом элементаристской концепции ассоцианистов, у которых за реальностью не признавалось никакого самостояния. Тут же это самостояние оказалось настолько само собой разумеющимся, что отношение стало «лежащим на поверхности», принудительным.

Действительно, проявления структурности восприятия очевидны. Так, если в паре мячиков А и Б мячик Б кажется большим, то, встроенный в новую структуру с мячиком В, он резко становится «маленьким», не изменив при этом своего абсолютного размера.

Решение задачи как поиск истинной структуры ситуации

Однако довольно скоро в самой гештальт-психологии понятие структуры резко трансформируется, даже превращается в свою противоположность! Исследования интеллекта знаменуют собой переворот в психологии: оказывается, что довольно часто структура ситуации, ее существенное отношение не лежит на поверхности, а еще должно быть обнаружена. Оказывается, успешность действия как раз таки и связана с тем, насколько удается человеку (или даже животному) прорваться к подлинному, существенному отношению (поистине переворот, сопоставимый с утверждением элеатов о том, что надо различать мнения и истины).

Однако почему этот прорыв оказывается для человека таким сложным, что мешает ему произойти автоматически? Почему человек так часто сталкивается с трудностями при решении задач?

Оказывается, что принцип целостности действительно определяет наше восприятие: любая ситуация воспринимается не как набор элементов, а именно как некоторое отношение, связь. Но вот только это отношение может быть существенным, а может быть кажущимся. В примере с мячиками, если мы будем пытаться сравнивать мячики Б и Б1, то один явственно покажется нам большим, чем другой. Однако если при этом у нас есть задача отобрать одинаковые мячики, то, попав в плен к восприятию, мы совершим ошибку, если не решимся на проверку. К. Дункер называл это провоцирующее свойство внешних характеристик ситуации ее психологическим рельефом, Дж.Брунер еще жестче: перцептивной ловушкой.

Итак, в исследованиях интеллекта структура предстает уже как существенное отношение, чаще всего скрытое от субъекта. Диалектическая психология при этом оперирует понятием «диалектическая структура», специфику которого можно будет обнаружить несколько позже, при сопоставлении разных типов задач. Однако уже сейчас очевидно: при переходе от первого понятия ко второму сохраняется понимание структуры как того, что еще должно быть открыто.

Каким же образом человек обнаруживает, что он оказался в плену мнимости? Когда внешний мир дает внятную обратную связь: ты не понимаешь, что происходит, ты неадекватен реальности. Вот эту ситуацию понимания и переживания своей неадекватности реальности гештальт-психологи и назвали проблемной ситуацией, или задачей.

Итак, задача – это всегда понимание необходимости перейти от внешне видимой структуры ситуации к подлинной, постановка задачи – это начало поиска этой подлинной структуры. Мышление, заявили гештальт-психологи, это всегда решение задачи.

Это жесткое заявление. Огромное количество психических явлений таким образом выносятся за пределы мышления: ни поток ассоциаций, ни механическое выполнение заданий с этой минуты не могут считаться мышлением.

Таким образом, становится понятным отличие восприятия от мышления: речь идет вовсе не о том, что одно происходит на внешнем, «зрительном» или «слуховом» уровне, а другое – «в голове». Различие в том, ставит ли себе человек задачу на обнаружение скрытой структуры или нет.

Приведем несколько примеров.

Чем отличается хороший фотограф от плохого? Плохой фотограф думает только о том, чтобы, например, лицо снимаемого человека было в видно в видоискатель. В результате получается фотография, на которой много желтой стены или бесцветного неба и невнятные изображения людей.

Хороший фотограф при этом решает задачу: он понимает, что изображение на фотографии будет встроено принципиально в иную структуру. Оно, во-первых, будет ограничено рамкой, а во-вторых, станет из объемного плоским: в этом случае, например, столб, мирно стоящий на заднем плане в реальности, на фотографии начнет «расти» из головы человека. Задача заключается в том, чтобы понять, как нужно сделать снимок, чтобы он производил нужное впечатление, т.е. «просчитать» его восприятие зрителем.

Другой пример. Мы регулярно видим, как люди, пытаясь открыть дверь, отчаянно дергают ее не в ту сторону, абсолютно не замечая услужливой таблички с надписью «тяни» или «толкай». Причем надпись обычно пристроена так, что просто «лезет» в глаза, тем не менее, человек ее упорно не видит. На наш взгляд, не видит именно потому, что не ставит для себя вопроса о том, в какую сторону открывается дверь – он просто пытается ее открыть. Другими словами, не ставит задачу на поиск закономерности.

Кстати, в примере с мячиками тоже вполне можно перейти от восприятия к мышлению, т.е. к решению задачи: если представить себе, что мячики находятся на разном расстоянии от зрителя, есть возможность попробовать «увидеть» их одинаковыми по размеру, таким образом преодолев «ловушку» восприятия. Феномены такого типа Пиаже рассматривал как доказательство изменения всех психических процессов под влиянием созревания интеллекта.

Диалектические механизмы решения задачи

Решение задачи оказывается необходимым, потому что прежде найденное, привычное видение ситуации становится неэффективным.

Решение задачи оказывается трудным, потому что требует отказа от восприятия уже сложившейся, уютной и привычной конфигурации элементов, разрушения прежнего гештальта.

 Задачи такие возникают на каждом шагу, хотя далеко не всегда они рефлексируются как таковые. Так, строя планы, мы сталкиваемся с необходимостью предугадать, как впишется наше действие в общую структуру ситуации, вернее, как оно ее изменит. Искусным считается не столько тот повар, который строго следует готовым рецептам, сколько умеющий предугадать, какая неожиданная комбинация известных продуктов окажется вкусной.

Само понятие «переструктурирования» описывает разные феномены: иногда речь идет о переходе от одной структуры ситуации к другой, а иногда – от структуры внешней, перцептивной к подлинной, к пониманию. В первом случае нам приходится отказаться от способа решения, полученного в прежней ситуации, где он был вполне адекватен. С этой проблемой сталкивались все, кому приходилось оценивать инновационную программу (или вообще любое новое действие): хорошим экспертом как раз и может стать тот, кто способен в новой ситуации отказаться от прежних критериев оценки (которые в другом случае были весьма уместны)^[2]. 

Во втором случае «переструктурирование» означает как раз способность отвлечься от ярких, но малозначащих частностей и увидеть за ними подлинные отношения. Блестящие примеры такой операции можно найти в книгах Терри Пратчетта, чей «незримый университет», при всей свой фантастичности гораздо лучше отражает реальность научной среды, чем строгие академические исследования с одной стороны, или серьезные романы из жизни «кафедры», с другой. Другими словами, обнаружение подлинной структуры, т.е. прорыв к реальности, иногда со стороны может показаться фантастическим действием; поэтому-то мудрецы так часто слывут чудаками^[3]. Забегая вперед, в диалектическую психологию, заметим, что в методике «Необычное дерево» действительно необычными считаются именно те рисунки, в которых преобразована какая-то существенная характеристика дерева реального. А значит, только необычные деревья и оказываются настоящими.

У читателя может возникнуть возражение, что приведенные примеры далеки от строгих классических задач гештальт-психологов, однако ведь и Келер с Вертгеймером отнюдь не считали мышление занятием лабораторным, их работы полны примеров применения мышления в жизни.

Так вот, сам факт постановки задачи заставляет человека усомниться в очевидном и предположить, а потом и обнаружить скрытое правило, увидеть новое целое, включить те же элементы в иную структуру, т.е. увидеть то же как иное.

Этот процесс переструктурирования можно описать через диалектический механизм смены альтернативы.

Почему здесь возможно говорить о диалектическом действии? Возражение очевидно: если, например, меняя основание классификации группы объектов, мы сначала делили их по цвету, а потом стали раскладывать по форме, то переход от «желтого» к «треугольному» явно не является отношением противоположностей. Но дело в том, что происходит вовсе не переход от одного произвольно выбранного качества к другому: речь идет не об абстрактной «желтизне», а об одном и том же объекте, который все равно остается сам собой. Именно целостный объект А вначале включается в оппозицию C-D, а потом – в оппозицию F –E. Однако при этом речь постоянно идет именно о целостном объекте А – перед глазами ребенка, например, в обучающем эксперименте все время один и тот же набор фигурок! Поэтому можно сказать, что при переструктурировании происходит переход от формулы А=С к формуле А=F, что описывается действием смены альтернативы.

Почему необходимо описывать переструктурирование через диалектическое действие?

 Потому что именно так можно отрефлексировать акт чуда – перехода к иной структуре – который всегда есть в мышлении. Именно в этом состояло главное открытие гештальт-психологов.

Продуктивное мышление и креативность: невидимое сражение

Диалектическое мышление рассматривается нами как механизм творчества. При этом в гештальт-психологии употреблялся иной термин – продуктивное мышление, а патентованным средством диагностики творческого потенциала стали «тесты на креативность» Э. Торренса. Стоит разобраться, в каком случае речь идет о несовпадении слов, а в каком – о принципиальном различии понятий, как соотносятся продуктивное и креативное мышление с мышлением диалектическим.

После работ М.Бахтина словосочетание «диалог в большом времени» прочно вошло в научный обиход для обозначения дискуссий, в которых оппоненты встречаются в культурном пространстве, но не лично, разговор ведется на уровне текстов, созданных в разное время, но откликающихся так или иначе друг на друга. С гештальт-психологией же ситуация сложилась несколько парадоксально: на первый взгляд, кажется, что здесь можно говорить о «молчании в большом времени», поскольку в течение многих лет существуют исследования дивергентного мышления Дж. Гилфорда и Э. Торренса (и разработанные на их основе стандартизированные тесты), которые оперируют понятием «креативность» и не соотносят себя с работами гештальт-психологов.

Складывается впечатление, что исследования креативности (дивергентного мышления) и структурный подход в мышлении существуют в разных измерениях. Причем отношения между ними явно не симметричные: так, исследователи креативности называют противоположный тип мышления «конвергентным», подчеркивая однозначность решения в «конвергентных» задачах. В свою очередь гештальт-психологи просто-напросто считают свою модель описывающей мышление, и не признают никакого особого «творческого» мышления. (Ни М. Вертгеймер, ни, например, Ж. Пиаже практически не используют это понятие как основное. Вернее, они считают, что есть только мышление, противопоставленное слепым пробам, которое позволяет, в том числе, и открывать новое).

Однако отсутствие диалога все же иллюзорно: основание для спора есть, и спор касается самых фундаментальных моментов. Для диалектической психологии эта дискуссия принципиальна, поскольку она затрагивает важнейший методологический (философский, идейный) пункт: проблему объективности истины.

Попробуем разобраться.

Эмпирический анализ процессов мышления привел Дж. Гилфорда к необходимости различать разные типы задач. В частности, различение было проведено им по такому основанию: существуют задачи, у которых есть одно «правильное» решение (это задачи «конвергентные»), и другие, имеющие бесконечное множество решений («дивергентные»).

Концепция дивергентного мышления стала особенно широко распространенной благодаря созданному на ее основе тесту креативности Э. Торренса. В этой методике от испытуемого требуется найти новые способы использования одного и того же объекта, включить одни и те же линии в состав новых рисунков и т.д. На первый взгляд, эти действия вполне соответствуют определению мышления в гештальтистском смысле: ведь испытуемому необходимо увидеть элемент как часть иного целого. Фокус, однако, состоит в том, что при оценке результатов критерием становится эмпирическая частота встречающихся ответов. Анализ «ключа» к торренсовским субтестам ясно показывает: для создателей методики важно только эмпирическое изменение ситуации, а отнюдь не структурность ответа, не его подлинная новизна.

При этом в концепции креативности происходит противопоставление «креативности» и «просто мышления» (или мышления дивергентного и конвергентного). Это противопоставление глубоко породило целую мифологию «креативности» как особого качества, противоположного логическому, «правильному» мышлению. Можно говорить именно о мифологии, поскольку креативность предстает таким чудесным качеством, не связанным с логикой познания, успешностью в школьном обучении, и т.д.

Таким образом, получается, что в концепции креативности происходит разведение противоположностей: объективность решения и творчество становятся антиномичными. Традиционная формулировка «В этом задании нет правильных и неправильных ответов» - в данном случае не методический прием, а отражение сути методики. Феноменологическое многообразие «ответов» как бы становится выразителем индивидуальности.

Заметим, что спор гештальт-психологии и концепции креативности – не случайный эпизод истории науки, в нем нашла отражение одна из фундаментальных дискуссий – дискуссия о возможности объективного познания, противостоящего релятивизму. Так, в 1937-м году в Дерптском (Тартуском) университете Макс Планк (учеником которого, кстати, был В. Келер) выступает с докладом, где он так описывает перспективы научного познания: «Субъект наблюдения, наблюдающее “Я”, перестанет быть центром мышления и займет подобающее ему весьма скромное место... Другими словами, во всех процессах природы царит универсальная, в определенной степени познаваемая для нас закономерность». Примерно в это же время М. Вертгеймер, анализируя мышление Эйнштейна, все время подчеркивает, что, несмотря на абсолютно новаторский характер идей последнего, он двигался не произвольно, не хаотично. «Тщательное исследование мышления Эйнштейна всякий раз показывало, что каждый шаг осуществлялся потому, что он был необходим».

Эпитеты, которые прилагает Вертгеймер к процессу мышления –«подлинное, красивое, ясное, продуктивное» – не оставляют сомнения: речь идет о процессе искания истины.

Диалектичность хода Вертгеймера состоит в том, что для него творческое решение объединяет в себе противоположности: оно одновременно и объективно и связано с активным действием открывающего субъекта^[4]. Возможно, поэтому он и выбрал слово «продуктивность», подчеркивая, что такое мышление ответственно, продвигает к истине, к результату, что речь отнюдь не идет о безответственной оригинальности, не связанной никаким внешним законом.

В этом отношении именно гештальт-психологи (а не «креативщики»)– наши безусловные единомышленники. Диалектическая методология позволяет дать обоснование возможности соединения противоположностей объективности истины и активности личности в понятии творчества^[5].

Однако предположения Дж.Гилфорда и Э. Торренса о существовании разных типов задач все же нельзя признать совсем необоснованными: эмпирическое исследование тем и хорошо, что позволяет увидеть противоречия, которые за ладно сбитой теоретической рамкой могут остаться незаметными. Правда состоит в том, что задача задаче рознь, тут авторы концепции дивергентного мышления абсолютно правы. Беда в том, что различение было проведено не по существенному, структурному основанию.

Диалектическая психология: шаг вперед

В важнейшей для нас работе Макса Вергеймера «Продуктивное мышление» под одной обложкой собраны самые разные, качественно отличающиеся задачи. В одной главе мы встречаемся с глуповатой девушкой, описывающей свою контору так, как если бы она (девушка) была бы центром этого маленького конторского мироздания: ей не удается выстроить простую иерархию отношений, что, кстати, плачевно сказывается на ее карьере. Но в соседних главах описывается и иной тип проблемных ситуаций. И не важно, что некоторые из них представляют собой открытия Гаусса, Галилея или Эйнштейна, а другие – всего лишь стандартную геометрическую задачу, дело не в уровне сложности, а в структуре.

Да, автор не выделяет эти проблемные ситуации в отдельную группу, он не использует такого инструмента, как логическая структура для различения их с другими ситуациями. И тем не менее, в книге дан точный феноменологический анализ задач, которые десятилетия спустя Н. Веракса определил как диалектические. Во всех этих задачах есть общая черта: их продуктивное решение связано с выделением «несущих» противоположностей и с поиском принципа оперирования ими. Наиболее рельефно этот момент проявляется в анализе открытия Галилея, который начал рассматривать свободное падение и свободное движение вверх как части одного процесса.   Те процессы, которые раньше рассматривались как изолированные, предстают как симметричные «части общей картины».

К. Дункер еще более четко формулирует характер этих задач: они представляют собой конфликтную ситуацию, решение которой требует достроить структуру таким образом, чтобы противоречие было снято.

Однако объективного критерия для выделения таких задач в отдельную группу гештальт-психология предложить не могла. Потребовалось оплодотворение психологических экспериментов логикой в исследованиях Пиаже, чтобы стал возможным следующий шаг: введение типа логики как основания для различения задач в концепции творческого (диалектического) мышления Н.Е Вераксы.

Это различение позволило выделить особый тип задач, требующих опосредствования противоположностей, снятия конфликта через предложение продуктивного решения.

Какие же бывают задачи: не формальная, но логичная классификация

Итак, открытие, сделанное Н.Е. Вераксой в 90-х годах не просто касалось выделения и теоретического обоснования нового типа задач и противопоставления их задачам «недиалектическим». Ситуация оказалась несколько сложнее: в любой задаче (по определению требующей переструктурирования ситуации) требуется применение умственных действий, даже если при этом новая – искомая - структура остается формально-логичной. Так, в работе Л. Баяновой диалектические действия были обнаружены в структуре обобщения (в методике МКИПО, разработанной Л.Ф. требуется одни и те же объекты включать в разные классы при изменении общей ситуации). В диссертационном исследовании Л.Ф. Баяновой в качестве психологического механизма изменения основания классификации указываются действия объединения, отождествления и превращения. Нам же кажется необходимым акцентировать сам момент перехода в одном и том же объекте к другому существенному свойству, что описывается именно сменой альтернативы.

Диалектические действия требуются и при решении т.н. задач «на гибкость мышления», которые Н.Е. описывает в своей диссертации (методика «Полосочки», разработана совместно с Ермаковой Е.С.). В этой методике дети должны перестраивать способ анализа ситуации: выделять в одном и том же ряду то цвет, то пространственное расположение, то замкнутость-незамкнутость фигуры и т.д.

 Во всех этих случаях результатом смены альтернативы становится включение прежних объектов в структуру вполне формально-логическую: в новую серию или классификацию по единому основанию.

Однако есть и такие задачи, в которых необходимо разрешение конфликтного отношения, т.е. опосредствование, поиск ответа, удерживающего противоположности.

Таким образом, основание для различения задач вполне объективное – это тип используемой логики. При этом в диалектических задачах (в отличие от задача Торренса) есть четкий теоретический критерий успешности решения – это удержание противоположностей (хотя сделать этот критерий и эмпирически надежным, например, при диагностике – это отдельная задача). Но при этом количество решений в этих задачах неограниченно, как и в «открытых» задачах на креативность).

Однако признание диалектической составляющей в любой задаче заставляет по-новому поставить традиционный для диалектической психологии вопрос о связи формально-логического и диалектического мышления, обосновать выбор методик для ответа на этот вопрос.

Гештальт-вызов диалектической психологии

Тонкий феноменологический анализ решения задач в работах Вертгеймера и Дункера показывает, что процесс мышления включает не только снятие противоречия, но и его обнаружение.

Поставить задачу означает предположить существование иного, скрытого правила в реальности, именно это предположение заставляет человека остановиться и изменить направление, например, с действия на размышление. Ребенок в этом случае откладывает попытки вложить фигурку в проем и ставит задачу понять, какая связь между двумя объектами существует (начинает разглядывать фигурку). КОММЕНТАРИЙ^[6] 

К.Дункер писал, что решение задачи принципиально имеет два шага: первоначальная проблема в ходе решения, по его словам, «трансформируется». Неудача в выполнении действия – это, с его точки зрения, еще не «зрелая» проблема, проблему надо уметь продуктивно поставить, обнаружить сам конфликт. Идея двух шагов в любой задаче представляется очень верной, но вот смоделировать такую задачу довольно сложно.

Классическая методика исследования диалектического мышления «Что бывает одновременно» требует от испытуемых поиска ответа, опосредствующего противоположности, и противоположности эти испытуемому предъявлены как противоречие. Можно сказать, что методика моделирует только часть реальной задачи, в которой противоречие еще должно быть обнаружено.

 Примером такой задачи является знаменитая «Коробочка», с которой начиналось знакомство с диалектикой у многих поколений последователей Вераксы: в этом задании противоречие не предъявлено испытуемому, они еще должны обнаружить его. Однако это задание имеет ограниченный «диапазон пригодности», оно применимо только в работе с дошкольниками.

Вопрос состоит в том, как сконструировать задания (диагностические и развивающие), в которых происходило бы изменение ситуации и, соответственно, смена «несущих» противоположностей, и субъект должен был бы это заметить.

Т.е. представляется важным сохранить именно идею «переструктурирования», когда человеку важно заметить изменение ситуации.

Другими словами, «послание» гештальт-психологии психологии диалектической состоит в том, чтобы сохранить идею переструктурирования, т.е. сконструировать задания, которые будут моделировать реальный процесс мышления, включающий и смену альтернативы и опосредствование.

Гештальт-психология и проблема развития

Понятие развития для диалектической психологии является одним из существенных, поэтому и важно тут соотнести себя с единомышленниками. Так вот, проблему психического развития гештальт-психологи не ставили.

Именно им в ответ Ж. Пиаже выстраивает свою генетическую психологию, где понятие структуры относится уже не к связям во внешнем мире, а к психике.

Однако внимательное чтение книги Вертгеймера обнаруживает еще одно основание для того, чтобы не ставить вопрос о развитии, и основание очень любопытное. Автор обращает внимание на то, что при решении задач (подлинных задач, в которых надо искать скрытый принцип) дети оказываются не менее успешными, чем взрослые. Можно сказать, что это открытие предваряет проблему отсутствия возраста у творческого мышления, обнаруженную диалектической психологией много лет спустя.

Ольга ШИЯН